хвора

...

Эпиграф:
"Прохожий, остановись!"
(популярная когда-то надмогильная надпись)

Прохожий чеши отсюда
столбом поднимая пыль
не было и не будет
здесь никого гниль

беги поиграй в прятки
в секретики под стеклом
но не читай кратких
слов на камне моем

вновь перечитай осень
книгу из книг
голубизну над покосом
чти
и читай миг

читай по губам милых
немилых лови в зрачок
не
обитаемы могилы
пойми дурачок

и пепел необитаем
пустой звук
мы вместе летим летаем
пойми друг

надгробья сродни насилью
археологам благодать
ты лучше отращивай крылья
здесь

и учись летать

хвора

Behind Silence

На кожну мить, що летить сторчма
у вічі та на віки-вічні -
знайдеться доля, впаде чума,
налипне відчай.

На кожне слово знайдеться - Бог,
на море - хвиль повелитель.
Ніхто нас тут не побачить вдвох.
Не розділити.

Доля плете вінок із прозорих відчаїв -
там, де нема вже плачу?
І ми тим вінком - уквітчані?
Мовчу.

Бо вже знаю відповідь.

хвора

Секретик

- Ой, Верочка, мы вас уже и заждались, уж и чай весь выпили - сейчас новый заварю, а вас, должно быть, задержало романтическое что-то, еще бы - в ваши-то годы, ну ничего, ничего, вы присаживайтесь, рассказывайте, как там Евгений Борисович, он заходил, да меня не застал - такая досада...

Она говорила все это одним предложением, даже одним долгим ритмичным словом, глядя на меня снизу вверх и кокетливо стреляя белесыми глазами.

Сухонькая пожилая женщина в чистенькой и кокетливой же - с розовым бантиком - ночной рубашке радушно принимала гостей, сидя на ступеньках лестничного пролета четвертого этажа, рядом с распахнутой дверью в боковую квартиру.

Я и поднялась-то к ней, на два этажа вверх, потому, что услышала этот светский тон, этот лепет - непринужденный и все же растерянный. Мысленно охнув, стала "Верочкой", сказала, стараясь не упустить волну светскости и шарма:

- Дорогая, пойдемте-ка в квартиру - там и чай пить удобнее...

- Ах, нет-нет, расскажите мне сначала, что просил передать Евгений Борисович! - заумоляла она.

- Эммм... Евгений Борисович просил передать, что все хорошо, - без особой фантазии слепила я, пытаясь поднять со ступенек свою неожиданную собеседницу.

И такая детская зареванная обида проступила в ее слабых глазах от этого незамысловатого сообщения, что я наконец-то догадалась.

- И еще он просил передать, что любит вас, - соврала (или не соврала) я уже вполне вдохновенно.

- Ах, как хорошо, - отозвалась она тихо. - Знаете, ведь уже много лет как его нет, Евгения Борисовича. А вот - не забывает меня, не забывает...

Потом, когда я все же довела ее до квартиры, уложила в постель и клятвенно пообещала передавать приветы неведомым родственникам и знакомым, она взглянула неожиданно ясным образом, без былого кокетства, и заговорщически шепнула:

- Вы хорошая девочка, вам я скажу. У меня есть секретик. Там, на клумбе, ближе к скамейкам - я вырыла ямку и красиво уложила туда разноцветную фольгу, конфетти и несколько штучек "Монпансье". Вы ведь любите "Монпансье"?..

На дворе, где, конечно же, не было клумбы, слепило солнышко - так, что все вокруг казалось обернутым в разноцветную фольгу. Соседка снизу поливала маленькую подоконную цветочную грядку - остро пахло водой и потревоженной землей.

Знаете, дорогая, я наверное люблю "Монпансье", хотя за столько прошедших с того дня лет так и не сумела их найти.

хвора

Нота К

Мы плачем на полу в ванной, говорим - когда, когда перестанет болеть, хочу скорее стать старой, чтобы заскорузло и уже не отзывалось. Когда-когда? На кафеле ванной - и чтобы вода со всей дури, чтобы не слышать, как спрашиваешь: ну когда же, как говоришь: хочу, как просишь - пожалуйста, ну пожалуйста. На кафеле ванной - и чтобы вода - погромче и непрерывно, чтобы не слышать, что ответа нет и не будет - слишком маленькие у тебя вопросы, детка, все их спрашивают, всеплачут на кафеле в ванной, какой-нибудь ванной.

Рыбкой кефалью среди мирового океана, канифолью скрипичного фейла, Фа, Ль - почти что ля, полнота фальши. Жаль, нет ноты на К, впрочем есть - конец. Жаль, нет ноты на Э, впрочем, есть - энд. Когда мы слышим, как это звучит, мы становимся маленькой рыбкой и, поджав плавники, идем лежать, биться и плакать на кафель ванной.

Он был пианист, он уже умер, наверное, я не знаю, но он был музыкант - знал все ноты, и ноту К, и ноту Э, консерваторская профессура приходила биться и плакать на его домашние концерты. Домашние - потому, что аутисту лучше не выходить из дому, он слишком легко передвигается по мирам, чтобы не бояться здешних улиц.

Однажды он пришел в мою ванную с шариковой ручкой. Долго был там, но это нормально, я люблю и понимаю когда в ванной - долго. А заметила уже потом - а деревянной раме двери, прямиком по облупившейся краске, по годовым кольцам фанеры - шариковой ручкой, мелко, как маленькие рыбки, плыли слова и ноты. Все, какие есть, слова и ноты - столбцом по дереву, столпом неразборчивого света, снизу вверх, кодом и шифром. Ответом.

И когда я сползаю вниз по стенке ванной, чтобы стать рыбкой с поджатыми плавниками, я сползаю вдоль этих слов и нот, хотя их, ни разу не понятых, давно уже нет, нет и того дерева, нет и той ванной. Все равно, я прокручиваю их собой, как валик механического пианино прокручивает назначенную ему ленту.

Я стала старой и знаю уже несколько нот. И даже несколько слов. Когда-когда? На кафеле ванной - и чтобы вода со всей дури, чтобы не слышать, как спрашиваешь: ну когда же, как говоришь: хочу, как просишь - пожалуйста, ну пожалуйста. Я знаю - о чем это. Не надо вечности, просто отдай, верни мне моих, мое, я только на минутку, то, что не успела и не догадалась - сказать, взглянуть, коснуться. Тогда. Сейчас.
И звучит оборвышем капель нота К. И тянется струйкой недолгая тонкая нота Э.

Музыканта звали Андрей. Наверное, это уже не важно.

хвора

Божья коровка, полети на небце

(небольшой рассказ без сюжета)

Василина была старая. Но не знала этого. То есть - знала, конечно же: сколько лет, сколько зим по общему счету прожила. Но - не помнила, если только нарочно не сообщали.
За кого когда, к примеру, замуж вышла - это надо было уже с усилием припоминать. А за скольких, слава те Господи, не вышла - так это вообще не упомнить. Да и к чему? Любовь-то - она одна, как ни называй.

Имя свое - тоже смутно понимала. Может, оно и Василина, а может и вовсе Эсмеральда какая-то. Эсмеральдой она быть любила. Эсмеральдой она даже ходила не как Василина - уточкой с ноги на ногу. Эсмеральдой она - ух! - летала. Медленно так, плавно. Завораживающе.

Эсмеральдой она даже пела на разные голоса - хоть Василина и одним-то, своим голосом, умела спеть только:
"Божья коровка, полети на небце -
дам тебе хлебца.
Там твои детки кушают котлетки..."

Кому ж оно надо - такое петь? Да никому оно не надо - ни складу таких припевках, ни ладу. Жизненная такая песня. На жизнь похожая - вроде и ерунда какая-то, а как привяжется, так намертво, и никак остановиться не можешь: божья коровка, полети...

Да, петь Василина, скажем прямо, никогда не могла. То ли дело - Эсмеральда. Что тебе блюз, что джаз, что реггей - все умела. Зрители благоговейно рыдали, гитаристы рвали струны на британский флаг, а те, которые на барабанах и литаврах - те просто бились об свои рабочие инструменты всеми частями изумленных гармонией тел.

Поговорить старая Василина любила. И даже умела. Но как-то вот не приходилось и не пригодилось ей это в обиходе. Борщ пересоленый, погода не радующая, да политика из газет - разве ж о таком хочется говорить человеку? О таком человеку хочется только ругаться.

Потому говорила - Эсмеральда. Обо всем, о чем уточкой переваливающаяся Василина только внутри себя и думала. О том, как в тишине души падают зеленые листья на белые ладони. О кораблях многопарусных, чьи снасти отсвистели в бурных ветрах. О людях, никогда не виданных, любимых.

Ох, красиво говорила - никому не слышно, только Василина губами шевелит. Стоит, бывало, в окно уставится, и шевелит. А чего шевелит - того никому знать не дано. Да и к чему?

Была у Василины одна простительная страсть. Да и не страсть даже, если подумать, а так - бзик, слабость, пунктик.
Бусики. Янтарные, бисерные, деревянные, стекляшечные - всякие. Одни хорошо как четки перебирать, другие - накрутить на ногу и станцевать что-нибудь эдакое - полетное, странное, самой себе неясное.

Были, были у Василины и бусики пластмассовые, круглыми красными грошинами. Такие, как когда-то. Когда еще можно было, когда еще маленькая и не старая - нанизывала рябиновые ягоды на суровую нитку. У Эсмеральды таких и быть-то не могло - зачем ей?

Порвалась нитка. Раскатились лилипутскими мячиками яркие бусинки. Божьими красными коровками разлетелись. Василина огорчилась немного и запела, что умела. С тем и уплыла - в несказанное, но такое с самого начала - знакомое.

"Божья коровка, полети на небце, дам тебе хлебца", пела она, стоя на широком ветру, в блеске волнующейся под ногами воды. Танцующая Эсмеральда. Та, которая... И улыбалась. И была молодая.
хвора

Найбільший простір "до потолка"

(майже філософське)
...Коли я була маленька (років 5-6), то любила собі уявляти: якою б я була і що би робила, якби народилася в іншій країні, у інших батьків, у інші часи. Звичайно, оскільки тоді я мала дуже скромне уявлення про інші країни (та не набагато більш точне - про інших людей та часи), все то зводилося до малювання подумки чистих казок.

Але сам процес конструювання Іншої Дійсності був захоплюючим - власне, він таким для мене і лишився. Хіба що нині я вже більше конструюю подумки "ймовірне минуле", бо ймовірне майбутнє лишає все менше простору для імпровізацій... Або взагалі не прив'язуюся до часу та віку - вони мене щось сильно почали дратувати, обоє. Плюс ото бісить неймовірно друге начало термодинаміки - та ще паскуда. ))

Наприклад, один із варіантів ймовірного минулого виглядає так, що вітати мене треба було б не із днем журналіста, а із днем актора. Якщо, звичайно, мій молодий тендітний організм не кинув би коні від алкоголю та нервів ще під час навчання в Школі-студії МХАТ. А організм-таки збирався, тільки я вчасно (за півтора семестри) вшилася звідти.

Або, що набагато менш ймовірно, була б я собі фізиком. Вращалась в научной срєдє, шкрябала б якісь статейки. Хоча - нє. По-перше, то треба дійсно уявляти якусь іншу країну, де існує повноцінне наукове середовище. А, по-друге, фізик з мене як з собачого хвоста решето. Університетський курс - то мій явний "потолок" у цій царині.

А ще я могла бути - тока не ржать - балериною. Коли я років п'яти виступала із танцювальною імпровізацією перед великою авдиторією (любила я таке діло - виступать з імпровізаціями), один шкєт, теж років п'яти, передрік: ти, каже, будеш танцювати в театрі Лебедя, а я буду так тобі хлопати, що впаду зі стула.

Або - тут можна спокійно ржать - могла стати політиком, чи громадським діячем: багато хто з тих, що починали із правозахисту, так і зробили. І почуваються непогано. Хто живий.

Натомість почала щось говорити по радіо, випєндрюватися у телевізорі та писати до газет. Чому? Пішла шляхом "найвищого потолка", я так думаю. Бо кожній людині у кожній царині покладено свій "потолок", досягнувши якого, вона більше не розвивається - ані людськи, ані професійно. Так сталося, що писання та говоріння, що йменуються в народі журналістикою, дали мені найбільший простір "до потолка".

Шкода, що за одне життя неможливо випробувати свої "потолки" всюди й кругом. Але потолок для всіх наступає неодмінно - і дуже важливо вчасно це відчути. І перейти до інших справ. Якщо вистачить часу.

...И снова твой двойник
Перешагнет ров
Сквозь толщину книг,
Сквозь тишину слов
И скажет: Мой пэр,
Держась за свой лист,
Не обманись вверх,
Не повторись вниз...

Но не открыть шрам
И не впустить весть -
Что не отдал там,
Того не взять здесь.
И за тобой - вплавь,
Но если так плыть,-
Перешагнув явь
Не удержать нить...

(Александр Мирзаян)

дивлюсь

Игра в память

Я что-то должна была сделать. Я не помню - что. Вспоминается трудно. Вспоминается всегда трудно. Пока вспоминаю - что же я должна, лечу серфом по виртуальным страницам, настоящим словам, не своим картинкам, чужим фото. Память лечится полетом - пусть и таким. Хоть каким-нибудь.

Ле-тать, ле-чить, ле-то...

То... тать... - это вор? Время? Оно, кому ж еще быть вором.
Чить?.. Имя неведомого, давно растворившегося, племени? Племени, растворившего какие-то двери, за-них-ушедшего. И двери эти за собой прикрывшего со странным полу-скрипом, полу-всхлипом: чить!
А! Знаю. Каждый игрок знает: чить, читить. То есть - знать все коды в игре, набирать команды в консоли, чтобы одним нажатием Enter убивать врагов, а другим нажатием Enter - воскрешать друзей. Нечестно - по игре, да победительно - по ее итогу.
Я что-то должна была сделать. Я не помню - что.
Раствориться за неведомой дверью, потерять имя, убить врагов, воскресить друзей? Но я - не умею.
Боюсь выяснять - умею ли.
Наверное, я дожна просто сделать кофе.
Это я тоже не очень умею, но зато не боюсь.
хвора

Байки не нашої війни‬. 1992

Епізод: як я познайомилася із кулеметом НСВ-12,7 "Утес"

Поясню одразу: написано "не нашої війни", бо дійсно - тоді, 1992 року у Придністров'ї, це начебто була ще не наша війна.

Принаймні, так вважали в Україні, хоча я вже тоді була твердо переконана: будь-який опір Росії, який чиниться будь-де на планеті - то таки наша війна. Тому й попхалася до Придністров'я - подивитися на власні очі, що то за біда відбувається просто у наших кордонів.

А керівництво Радіо Свобода я вже з Тирасполя поставила перед фактом, що відтепер у цій гарячій точці у них є власний військовий кореспондент. Керівництво (російського Бюро) злегка опупєло, але швидко оговталося й погнало щоденні прямі ефіри в програмі "Страна і Мір".

Травіть військові байки - то все одно, що травіть байки про любов: процес абсолютно нескінченний. Тому розповідати буду потрошку, по епізодах.

Скажу тільки для початку, що мій статус кореспондента "русской службы Радио Свобода" був надзвичайно вигідним. На стороні рашистів я робила сильний акцент на "русской службы", на стороні Молдови - на "Радио Свобода". Всі були задоволені (крім одного епізоду, коли росіянци взяли мене облітати їхні позиції на гелікоптері, і лише в процесі вкурили, що мають на борту кореспондента Американської (!) радіостанції. Бггг. Вони були надзвичайно ввічливі).

Але в цілому мій статус був дуже корисним - бо ж ходили ми з колегами через лінію фронту у різних місцях аж 12 разів. Туди-сюди моталися, що тобі цівєти в ополонці. Правда, Віктор Міняйло? Ти ж ходив у Бендерах та коли їхали через Гробовєцкий (чи як?) ліс? Тринадцятий не пішли... Забоялися тринадцятого разу, чесно кажу. Але це - вже зовсім інша байка.

Сьогодні маю час та натхнення розповісти про те, як нас із кореспондентом ОРТ (так звався нинішній моск*_*кий Перший канал) хотіли розстріляти з крупнокаліберного кулемета солдатіки 14-ї армії Росії під командуванням генерала Лєбєдя.

Розповідатиму російською - бо інакше надто багато тексту доведеться писати транскріптом, що важко для читання.

В конце лета 1992 года в Тирасполе царила жара, пьянство, комендантский час и всеобщий расслабон - ввиду отсутствия активных боевых действий.

Коньяк "Юбилейный" стоил не 50 а 5 рублей в фирменном магазине - ибо коньячный завод продолжал работать всю войну, а экспорт его продукции, сами понимаете, был затруднен. Так что все, что произвели, потребяли внутри, да.

Потребляли, значит, с огромным количеством великолепных молдовских фруктов и огромным же удовольствием. Но становилось скучновато. И тут Этибар Джафаров, корр. ОРТ, деловито шагнул в наш готельный номер и сообщил: "Руцкой сел. Только тебе. Пошли?"

В переводе на общепонятный это означало, что на местном военном аэродроме в обстановке абсолютной секретности сел борт вице-президента РФ Александра Руцкого. Что корреспондент ОРТ меня любит и уважает - поэтому сливает инфу о переговорах Руцкого и Лебедя только мне, корреспонденту вражьего голоса. И настойчиво предлагает отровать недвижимость от дивана и ехать с ним на событие.

Я ответила ДА! - с тем же пылом, с каким Миронов в "Итальянцах в России" отвечал на вопрос: "Андрюша, ты хочешь заработать миллиард?"

И мы побежали ловить машину (что-то случилось со штатным бусиком ОРТ, уж не помню - что). На выезде из Тирасполя нас благосклонно подобрал владелец синей Волги. Узнав, что везет "самого" корреспондента ОРТ, владелец офигел до восторга. В тот момент нам это показалаось забавным...

Эдичка, став ненадолго штурманом, показывал дорогу, а я, как вражий голос, скромно притаилась на заднем сиденье. Водила, в полной эйфории от важности своей миссии, топил шо дурной. Особенно он ускорился, кода, после долгих блужданий по проселкам, мы выехали на шикарную бетонку.

И погнали.

И осознали (я и Эдичка), что мы несемся. По взлетной полосе военного аэродрома. Прямо. На. Самолет. Вице-президента РФ...

Стоооой, б..дь! Тормози, пи...рас! Стоооой, твою мать! - мы с Джафаровым орали, как сирены атомохода в полярном тумане. Из последних сил.

Не знаю, что себе прикидывал в этот момент Эдичка, но я честно думала - как выкатиться на ходу из этой бешенной Волги, поломав при этом не более трех конечностей...

До водителя все-таки дошло. Мы стали. Пока вспоминали, как правильно дышать, из-за высокой травы вдоль полосы выросла пара военных товарищей. Приказала выйти из машины и предьявить документы. Эдичку, конечно же, пропустили дальше. Меня, конечно же, нет.

Зато мне подробно обсказали и показали: что случилось бы, проедь мы еще несколько метров. Он стоял среди высокой травы. Та станине. Направленный на синюю нашу Волгу. Готовый к употреблению. Крупнокалиберный пулемет НСВ-12,7 "Утес".

"Вы и правда бы нас расстреляли?" - поинтересовлась я, для убедительности округлив глаза.
"Хмммм..." - ответили военные товарищи.
Тогда я попросила у них патрончик на память. Долго потом он стоял у меня на столе, но затерялся во время бесконечных переездов с квартиры на квартиру. Очень жаль.

Этот здоровенный и зловещий патрончик был осязаемым доказательством того, что чудеса все же случаются в этом недобром мире.

Иногда.

Джерело: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=187501294978696&id=100011564808973

хвора

Героический Нинджа, спасатель и статуй

Байки нашего городка

Как и положено летописцу, в датах я уже окончательно запуталась, поэтому баечка начнется классическим образом: давным-давно...

Давным-давно в заброшенном Здании на углу Владимирской и Прорезной обитало странное, но мирное и благонравное, племя. Спроси тогда любого из обитателей: кто он такой - ответит, что журналист, мол, правозащитник, борец за Украину и ее независимость.

Ответить по-другому мог только один жилец: блудный матрос речфлота, целыми днями практиковавшийся в боевых искусствах и охотно откликавшийся на кличку Нинджа. Простое японское
слово "нинзя" он не признавал принципиально, как некрасивое и расово ошибочное. Вообще не представляю, откуда он взялся на нашем рафинированно-диссидентском сабантуе, но факт:
Нинджа жил в Здании на общептичьих правах.

Впрочем, о славном Нинджа будет немного позже. А сейчас я все же закончу про наше обиталище. Это важно для мировой философии и наглядной психоделии. Ибо на примере Обитаемого Здания можно учить школяров - пусть знают, лопоухие, что такое "прервалась связь времен".

Так вот: сейчас уже ни за какие коврижки никто не поверит, что в центре Киева (!) несколько лет (!) стояло себе никому не нужное (!) пятиэтажное добротное здание (вау!). Да.

Когда по прошествии всего-то пары-тройки десятилетий никто не может представить так недавно бывшее, это и есть в натуре "прервалась связь времен". Ну и хрен с ней, скажет вдумчивый читатель. Соглашусь, но все же дорасскажу.

Собственно, история заселения прекрасного Здания различными персонажами теряется во мгле веков - то есть году эдак 1989-ом. Или даже 1988-м. Примерно в те баснословные времена в Здании угнездилась Украинська Гельсинська Спілка и редакция ее газеты "Голос Відродження".

С этой-то редакции все и началось.

Хотя, если потянуть за ничтоку событий чуть настойчивее, началось все с Майдана. Который тогда официально звался пл. Окт. Рев., а неформально (помните это слово, старожилы - ровесники перестройки?) именовался Гайд-парком.

Там, читатель, там-там-там началась моя не всегда скромная журналистская карьера. Там бывал Сергей Набока, сразу ужасно мне понравившийся, ибо:
а) говорил по-украински и только по-украински (я тогда еще не умела, но жгуче хотела научиться);
б) после некоторого общения предложил написать заметку для "Голосу Відродження" о том, почему шахтерские забастовки - это хорошо.

С этой-то заметкой и нетвердостью в коленках я впервые появилась в Здании. Дебют был успешен. Заметка, полная ядовитых, но логически обоснованных, инвектив в адрес комми-властей, была предъявлена куратору газеты Вячеславу Чорновилу. Чорновил прочел и поинтересовался: хто ж ця авторка з таким чудовим козацьким прізвищем? И тут уж ему предъявили зеленую и нервную меня.

Занятная вещь: сюжет с заметкой и Чорновилом помню, а вот почему вдруг киевлянка "з козацьким прізвищем" и квартирой (я то есть) осталась жить в Обитаемом Здании - никак не вспомню, хоч в око стрель...

К этому времени огромная квартира на четвертом этаже (см. фото: наши бывшие окна помечены красным) была уже неплохо обжита. Каждый счастливый абориген располагал собственной комнатой - с кроватью, столом и прочими благами цивилизации. Например, магнитофоном. Магнитофон этот еще сыграет свою песенку в подвиге отважного Нинджи.

Сам же подвиг случился в силу печальных и трагических обстоятельств: на тогдашем Майдане, в тогдашней Трубе, умер от сердечного приступа наш молодой, веселый и чудесный друг - Юрко Тихоновський. Долгое время никто и не догадывался, насколько плохи дела с его всегда и всему открытым сердцем. Светлая память...

Стоит ли говорить, что с похорон Юрка я вернулась абсолютно подавленная и прилично нетрезвая? Пока что - прилично, но до подвига Нинджа остается рукой подать. Потому, что у меня была еще целая бутылка вина. Магнитофон с первой Червоной Рутой (значит, дело было не раньше 1989-го). И свеча. А так же всякие дамские мелочи вроде баллона с лаком для волос. То есть - наличествовали все условия и ингредиенты для приготовления Подвига Нинджа.

Готовится Подвиг так, если кому нужен рецепт (хотя - зачем бы, ведь второго Нинджа природа наверняка еще не родила). Берется: глухая ночь, замысловатая девушка, медленно плачущая и в такт слезам культурно (под музыку же!) выпивающая бутылку вина и - внимание, сейчас будет тонко: свеча, поставленная для пущей красоты, высоты и печали на баллончик с лаком для волос.

Дальше лирика заканчивается и начинается широкоформатное кино. Вид от третьего лица. Бдительный Нинджа в соседней комнате чует жуткую химическую вонь.

Деликатный Нинджа в соседней комнате заворачивается в простыню и отправляется на разведку. Зоркий Нинджа в белой простыне обнаруживает спящую замысловатую девушку, пустую бутылку и оплавленный баллончик с лаком для волос, на котором торжественно и неумолимо догорает злополучная свеча.

Как во всяких-разных боевиках тикают обратным отсчетом секунды до взрыва, все помнят? Ну там - 21, 20, 19... И ага. Так если бы у баллончика с супергорючим лаком был часовой механизм, он бы в тот момент оттикивал 6-5 секунд до взрыва.

Эти секунды Нинджа потратил с пользой для себя и прогрессивной мировой общественности: на феерический спринт в белой простыне, с раскаленным и искрящим факелом в вытянутой руке, по длинному дореволюционному коридору до ванной (где и утопил проклятый баллон).

- Нинджа, - прошептала я, воодушевленная дивным видением пылающего факела и белых ниспадающих одежд, - ты был как Статуя Свободы!

- Свобода, блин морской, - страстно ответил слегка подкопченный герой. - В следующий раз будеш бухать, меня сразу зови. Чтоб лишний раз не бегать.

И вытер о простыню обожженную руку.



Першоджерело: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=183322995396526&id=100011564808973
сюр

Самопальная газета без сигнализации

Байки нашего фака

Когда я была маленькая и умная, я училась бухать и преферансу (зачеркнуто) училась на физфаке КДУ нашего им. Шевченко. Физическом, то есть, факультете.

Могу порадовать тех, кому буквосочетание физфак кажется не слишком благозвучным: филфаку приходилось гораздо экстремальнее. Потому, что университетские остряки имели обыкновение совершенно невинно интересоваться у будущих филологов: ду ю фил фак?..

Студенческие годы, понятное дело, знаменовались множеством событий, процессов и катастроф, достойных увековечивания в байках.

Чего стоят только истории возникновения:
- Братства Духов (с ударением на У, по мотивам Кентервильского привидения),
- науки числяния и лопотошения (по мотивам легкого... хм, охмурёвывания преподов),
- а так же - по мотивам из Кира Булычева - моей красивой клички Птица Говорун.
А если, скажем, вспомнить безбашенный рейд ночным автостопом от Николаева до родной столицы...

Есть, есть что вспомнить, есть от чего содрогнуться и заколдобиться - не сомневайтесь, дорогой читатель. Есть и патроны в закромах, и батоны в пороховницах.

Все это есть, но нет. Потому, что сегодня речь пойдет о загадочном рисунке на тетрадном в клеточку листе, недавно обнаруженном археологами в залежах доисторической макулатуры (зачеркнуто), бережно мной хранимом в отдельном файлике.

Рисуночек, как уже догадался читатель, с историей. И все желающие могут полюбоваться на него совершенно безвозмездно. В центре этой смелой композиции мы видим эпическую фигуру чокнутого попугая. Это - я! Птица Говорун то есть.

Редкую Птицу окружают и дружески поддерживают не менее эпические персонажи, наводившие в свое время на родной факультет шок, трепет и полный аут: Серый Мур, Снусмумрик и Йож.

Короче, мы решили сделать газету. Чтобы на физфаке стало всем светлей. И мы ее сделали! Мы гонялись за преподами с "диктофоном", имевшим вид и размеры среднего чемодана, мы брали у них интервью и выедали их мозг до копеечки.

Мы раздобыли гигантские листы ватмана, но нам показалось мало места - и мы склеивали эти листы в одну, длинную как Тора, полосу. Мы без малейшего копирайта украли у Стругацких название: За Передовую Магию. Мы зачеркнули Магию и написали поверх Физику.

Мы вкривь и вкось клеили фотографии и карикатуры. Мы ржали над нашей затеей как извозчики и немножко пили коньяк как кони. Одним словом - мы проводили время этой жизни с пользой и удовольствием.

И вот настал день. И мы повесили нашу клеёную дадзыбовину - прямо на первом этаже, чтоб уж наверняка увидели все и никто не ушел обиженным.

И газета имела успех. Целых полдня. А потом, к концу пар, ее украли. Такова судьба многих произведений искусства, а ведь мы не догадались приделать к ней сигнализацию или хотя бы перекинуть высоковольтный провод с соседней ЛЭП...

Гнев и возмущение разделяло с нами все прогрессивное человечество. И, как крылатый посол доброй воли, гнева и возмущения, Птица Говорун полетела в деканат. Чесное слово, в первый и последний раз в жизни я буквально открыла двери декановского кабинета с ноги.

- Имярек Имярекович, - зловеще-спокойно прошептала я. - Нашу газету с ВАШИМ интервью украли.
Декан молчал. Возможно, он молчал сочувственно. Потому, что Птица Говорун сменила тон на отчаянно-пессимистичный.
- И кому теперь морду бить? - поинтересовалась она (то есть я).
- Кого найдете, тому и бейте, - посоветовал декан с высоты своего деканского жизненного опыта.

С тех пор я свято следую его завету.
А газету - жаль. Хорошая была газета. Клеёная...